Хирург Иванов любил подшучивать над своим другом проктологом Петровым. Зайдёт, бывало, к тому в кабинет, долго смотрит на его руки, да и скажет:
— Какие у Вас изящные длинные пальцы! Вы, наверное, пианист?
Петров, не поднимая головы от очередного пациента, привычно вздыхал: «Если бы, Иван Петрович, если бы… Просто такая работа.» Иванов же, не унимаясь, продолжал: «А может, скульптор? Или ювелир? Такие тонкие движения, такая точность!» Он прищуривался, словно пытаясь разглядеть в пальцах друга нечто особенное, скрытое от глаз обывателя. «Или, может, вы бабочек ловите? Или редкие цветы собираете? Нет, нет, точно пианист! Вот только репертуар у вас, кажется, специфический. Не Бетховен, не Шопен…» Иванов делал паузу, давая Петрову возможность вставить слово, но тот лишь отмахивался. «Я вот, знаете ли, когда на концерты хожу, всегда на руки пианистов смотрю. Не у всех такая фактура, такая гибкость. У вас, Пётр Сергеевич, явно природой заложен талант к тонкой моторике. Наверняка, вы и на арфе играете? Или, может, эквилибристикой занимаетесь? Представляю, как вы ловко жонглируете… ну, скажем, медицинскими инструментами!» Иванов расплывался в улыбке, наслаждаясь невозмутимостью друга. «А ведь я знаю, что вы любите всякие тонкие материи. Вот только не могу понять, где именно вы эту свою виртуозность применяете. Пианист, говорю вам! Или, может, вы на скрипке играете? А? На скрипке?» Петров, наконец, поднимал взгляд, и в его глазах мелькал огонек усталости и легкого раздражения. «Иван Петрович, вы же знаете, что я проктолог. Какие пианисты, какие скрипачи? Я просто… работаю.» Иванов лишь пожимал плечами: «Ну, как знаете. Но пальцы у вас, Пётр Сергеевич, действительно выдающиеся. Прямо как у виртуоза. Только вот в чем вы виртуоз — это загадка.»