Два программиста сидят, неспешно пьют пиво. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что программистам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали логику программ, манипулировали данными. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда пишем код.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил кодом?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он программист и я программист. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая виртуальные вселенные, наполняя их алгоритмами и багами. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй программист. Он же фронтендер.
Два врача сидят, неспешно пьют коньяк. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что врачам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали судьбы пациентам, манипулировали жизнью. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда лечим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил лечением?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он врач и я врач. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, спасая жизни, создавая здоровье, наполняя мир надеждой. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй врач. Он же стоматолог.
Два учителя сидят, неспешно пьют чай. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что учителям в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали знания, манипулировали умами. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда учим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил обучением?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он учитель и я учитель. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая будущее, наполняя мир знаниями. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй учитель. Он же репетитор по ЕГЭ.
Два юриста сидят, неспешно пьют виски. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что юристам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали законы, манипулировали справедливостью. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда судим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил юриспруденцией?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он юрист и я юрист. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая правила, наполняя мир порядком. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй юрист. Он же адвокат по уголовным делам.
Два маркетолога сидят, неспешно пьют шампанское. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что маркетологам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали желания, манипулировали потребностями. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда продаем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил маркетингом?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он маркетолог и я маркетолог. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая бренды, наполняя мир желаниями. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй маркетолог. Он же SMM-специалист.
Два дизайнера сидят, неспешно пьют смузи. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что дизайнерам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали образы, манипулировали эстетикой. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда творим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил дизайном?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он дизайнер и я дизайнер. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая красоту, наполняя мир стилем. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй дизайнер. Он же UX/UI-специалист.
Два повара сидят, неспешно пьют вино. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что поварам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали вкусы, манипулировали ощущениями. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда готовим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил кулинарией?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он повар и я повар. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая шедевры, наполняя мир гастрономией. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй повар. Он же фуд-блогер.
Два менеджера сидят, неспешно пьют кофе. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что менеджерам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали задачи, манипулировали людьми. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда управляем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил менеджментом?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он менеджер и я менеджер. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая процессы, наполняя мир эффективностью. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй менеджер. Он же тимлид.
Два журналиста сидят, неспешно пьют воду. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что журналистам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали новости, манипулировали информацией. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда пишем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил журналистикой?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он журналист и я журналист. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая истории, наполняя мир правдой. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй журналист. Он же копирайтер.
Два актера сидят, неспешно пьют сок. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что актерам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали роли, манипулировали эмоциями. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда играем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил актерством?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он актер и я актер. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая образы, наполняя мир драмой. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй актер. Он же статист.
Два музыканта сидят, неспешно пьют воду. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что музыкантам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали мелодии, манипулировали звуками. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда сочиняем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил музыкой?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он музыкант и я музыкант. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая гармонию, наполняя мир звуками. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй музыкант. Он же диджей.
Два ученых сидят, неспешно пьют чай. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что ученым в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали теории, манипулировали законами природы. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда исследуем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил наукой?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он ученый и я ученый. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая знания, наполняя мир открытиями. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй ученый. Он же аспирант.
Два строителя сидят, неспешно пьют пиво. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что строителям в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали здания, манипулировали материалами. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда строим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил строительством?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он строитель и я строитель. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая дома, наполняя мир комфортом. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй строитель. Он же прораб.
Два водителя сидят, неспешно пьют чай. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что водителям в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали маршруты, манипулировали скоростью. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда ведем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил вождением?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он водитель и я водитель. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая дороги, наполняя мир движением. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй водитель. Он же таксист.
Два повара сидят, неспешно пьют вино. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что поварам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали вкусы, манипулировали ощущениями. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда готовим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил кулинарией?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он повар и я повар. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая шедевры, наполняя мир гастрономией. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй повар. Он же кондитер.
Два фитнес-тренера сидят, неспешно пьют протеиновый коктейль. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что фитнес-тренерам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали нагрузки, манипулировали телами. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда тренируем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил фитнесом?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он фитнес-тренер и я фитнес-тренер. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая тела, наполняя мир здоровьем. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй фитнес-тренер. Он же инструктор по йоге.
Два фотографа сидят, неспешно пьют воду. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что фотографам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали кадры, манипулировали светом. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда снимаем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил фотографией?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он фотограф и я фотограф. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая образы, наполняя мир красотой. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй фотограф. Он же ретушер.
Два бармена сидят, неспешно пьют коктейли. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что барменам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали напитки, манипулировали вкусами. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда мешаем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил барменством?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он бармен и я бармен. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая атмосферу, наполняя мир настроением. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй бармен. Он же бариста.
Два переводчика сидят, неспешно пьют чай. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что переводчикам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали смыслы, манипулировали языками. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда переводим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил переводом?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он переводчик и я переводчик. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая понимание, наполняя мир диалогом. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй переводчик. Он же синхронист.
Два психолога сидят, неспешно пьют воду. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что психологам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали личности, манипулировали сознанием. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда лечим.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил психологией?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он психолог и я психолог. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая гармонию, наполняя мир пониманием. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй психолог. Он же психотерапевт.
Два бармена сидят, неспешно пьют коктейли. Вдруг один говорит:
— Представляешь, мне сегодня приснилось, что я умер.
— Ох, прекрати. Не надо таких мрачных тем за ужином.
— Серьезно, приснилось. Сон же дело такое, его бояться не надо, это же просто игра разума. И вот я умер и подхожу к воротам Рая. А меня привратник не пускает. Говорит, что барменам в Рай нельзя, они при жизни создавали свои миры, брали на себя роль Творца, придумывали напитки, манипулировали вкусами. А это, видите ли, грех.
— Ну, логика в этом есть. Ведь мы, по сути, играем в Бога, когда мешаем.
— Я тоже так подумал. Поэтому не стал спорить, не стал доказывать свою праведность. И пошел вдоль забора, искать другую тропинку. И вдруг вижу, там, за райской оградой, кого бы ты думал?
— Кого? Ну, кого же? Наверняка кого-то из наших, кто тоже грешил барменством?
— Тебя! Я возвращаюсь к привратнику и говорю, мол, как же так? Он бармен и я бармен. Мы оба с тобой, брат, провели жизнь, создавая атмосферу, наполняя мир настроением. Но ему в Рай, получается, можно, а мне нельзя. Где справедливость? Это же дискриминация по профессиональному признаку! И знаешь, что мне сказал апостол, который там стоял рядом?
— Что? Что он тебе ответил на такое возмутительное заявление?
— Перестаньте, говорит. Ну какой он нахуй бармен. Он же миксолог.