В дверь постучали 9 раз.
— Не угадаешь, сука! — подумал Мюллер с осьминогом в руке.
Дома никого не было.
В дверь постучали 9 раз.
— Не угадаешь, сука! — подумал Мюллер с осьминогом в руке. Его пальцы нервно сжимали холодную, скользкую щупальцу. За окном мрачно сгущались сумерки, отбрасывая длинные, зловещие тени на пыльный ковер. В квартире царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом городского транспорта и его собственным прерывистым дыханием. Мюллер огляделся. Никто. Абсолютно никого. Он был один, если не считать осьминога, который, казалось, с каждым мгновением становился всё более живым, его присоски тихонько прилипали и отлипали от ладони.
Дома никого не было. Только он, осьминог и это настойчивое, ритмичное постукивание, которое теперь казалось не просто стуком, а своего рода насмешкой, приглашением к игре, правила которой были известны только тому, кто стоял за дверью. Девять ударов. Нечетное число. Нечто, что заставляло его внутренности сжиматься в тугой узел. Он представил себе десятки возможных вариантов: это могли быть коллеги по работе, желающие обсудить очередную провальную операцию, или, что гораздо хуже, агенты конкурирующей разведки, решившие применить силовые методы. А может, это был просто сосед, который снова забыл ключи? Но девять раз? Это было слишком. Слишком много, чтобы быть случайностью. Слишком мало, чтобы быть обычным визитом.
Он прислушался. Постукивание прекратилось. Наступила звенящая тишина. Мюллер медленно, стараясь не издавать ни звука, приблизился к двери. Глазница была затянута паутиной, но он все же прильнул к ней. Тьма. Лишь едва различимый силуэт, казалось, таился за дверным проемом. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Осьминог в его руке как будто ожил, его тело слегка дернулось. Мюллер замер, пытаясь уловить малейший признак жизни, малейший шорох. Но ничего. Только его собственное сердце, колотящееся в груди, как пойманная птица. Он снова подумал: «Не угадаешь, сука!» И впервые за долгое время, он почувствовал, что действительно не знает, кто там. И это пугало его гораздо больше, чем любой, даже самый изощренный враг.