В офицерское собрание входит взволнованный поручик Ржевский, руки дрожат, в глазах слезы, и говорит:
— Господа, что творится на наших улицах! Голодные, беспризорные дети просят милостыню, они продают себя за кусок хлеба! Вот только сейчас, когда я шел сюда, ко мне подошла маленькая девочка лет десяти и сказала: «Дяденька, дайте пятачок, я для вас что хотите сделаю!». Я плакал, господа! Ебал и плакал!
В офицерское собрание входит взволнованный поручик Ржевский, руки дрожат, в глазах слезы, и говорит:
— Господа, что творится на наших улицах! Голодные, беспризорные дети просят милостыню, они продают себя за кусок хлеба! Вот только сейчас, когда я шел сюда, ко мне подошла маленькая девочка лет десяти и сказала: «Дяденька, дайте пятачок, я для вас что хотите сделаю!». Я плакал, господа! Ебал и плакал!
Невообразимая нищета и отчаяние охватили наш город. Уголками глаз я видел, как эти крошечные существа, лишенные родительской ласки и крова, вынуждены выживать в таких ужасающих условиях. Их взгляды, полные мольбы и какой-то детской, но уже надломленной мудрости, пронзают насквозь. Десятилетняя девочка, с грязными щеками и рваными платьицем, подошла ко мне с такой искренней, но одновременно и пугающей готовностью предложить все, что у нее есть, взамен на жалкую монету. Это зрелище, когда детская невинность сталкивается с суровой реальностью, когда последние крупицы гордости уступают место инстинкту выживания, не могло не тронуть мое сердце до глубины души. Ее слова, простые и прямолинейные, были криком о помощи, но в то же время они звучали как нечто гораздо более глубокое, как предложение, которое заставило меня почувствовать весь стыд и бессилие перед лицом такой трагедии. И вот, стоя перед вами, я не могу сдержать слез, вспоминая этот момент, когда я, офицер, не смог ничего сделать, кроме как… простите, господа, но это было единственное, что я смог сделать в тот момент, пытаясь хоть как-то справиться с этим невыносимым чувством.