Купе. Заходят трое. Атмосфера пропитана предвкушением долгой дороги, где время тянется медленно, а единственным развлечением становится общение с попутчиками. Первый, степенный мужчина средних лет, достаёт из потрепанной сумки бутылку водки, ставит её на небольшой столик, служивший одновременно и перегородкой, и импровизированным баром.
— Лёха! Москвич! – произносит он с нарочитой важностью, словно объявляя о наступлении какого-то особенного события. – Вот, чтоб дорога была веселей!
Второй, более молодой и энергичный, с улыбкой достаёт из полиэтиленового пакета увесистый шмат сала, с прожилками, аппетитно поблескивающий на свету.
— Петро! Запорожец! – подхватывает он, ставя своё угощение рядом с водкой. – К водке, разумеется!
Третий, самый юный и бойкий, с озорным блеском в глазах, вынимает из кармана… обыкновенную вилку. Он держит её так, будто это драгоценный артефакт.
— Фархад! Красная нексия! – торжественно заявляет он, и в его голосе слышится явное превосходство. – А это, братцы, чтобы не поцарапать!
Все трое переглядываются, и в их взглядах мелькает понимание. Это не просто угощения, это своеобразные маркеры их статуса, их принадлежности к определённому миру, их личные «сокровища», которыми они делятся в этом замкнутом пространстве купе. Водка, сало и вилка – символы простоты, но в их контексте приобретают особое значение, вызывая улыбку и лёгкое недоумение у постороннего наблюдателя, но при этом создавая невидимую связь между попутчиками.